Дом, который помнит всё: шведский модернизм в фильме «Сентиментальная ценность»

«Грустно ли полу, когда по нему ходят? Чувствует ли боль дом, в стене которого трещина?» Эти наивные, но пронзительные вопросы маленькая Нора Борг задает в школьном сочинении, которое открывает фильм Йоакима Триера «Сентиментальная ценность». Уже в первых кадрах режиссер обозначает главного героя драмы. Им становится старый дом в Осло, который Йоаким Триер превращает в материализованную память, сцену и молчаливого свидетеля семейной саги.

Фильм Триера, получивший Гран-при Каннского кинофестиваля, — это по-чеховски сложная история про взаимоотношения отца и дочерей. После смерти бывшей жены в Норвегию приезжает стареющий режиссёр Густав Борг (Стеллан Скарсгард), давно бросивший семью. Он хочет снять пронзительный фильм о самоубийстве собственной матери и предлагает главную роль старшей дочери Норе (Ренате Реинсве) — театральной актрисе, раздавленной обидой на отца и экзистенциальным кризисом. Её отказ заставляет Густава искать замену в лице голливудской звезды (Эль Фаннинг), но искусство, как выясняется, не терпит подмен. Истинное переживание рождается только из личной, часто болезненной памяти, и хранилищем этой памяти в фильме является дом.

Однако создание этой пронзительной, «дышащей» материальности на экране оказалось сложнейшей технической задачей. Дом с красной отделкой в стиле «драгестиль» был реален — он стоял в нескольких кварталах от собственного дома Триера в Осло и даже появлялся в его более раннем фильме «Осло, 31 августа». Но для «Сентиментальной ценности» живая локация внезапно оказалась бесполезной.

«Большие окна этого дома полностью заросли кустами, — объяснил художник-постановщик Йорген Стангебю Ларсен. — Улицу не было видно. Мы хотели, чтобы дом был персонажем, а окна — его глазами, которые смотрят, как персонажи входят и выходят. Кроме того, мы хотели показать разные эпохи через то, что можно увидеть за окнами».

Поэтому Ларсен предложил радикальное решение: построить точную копию дома на студии. «Для меня было важно создать все эти временные периоды и переключаться с 1930-х на 1940-е, 1950-е, 1960-е, — сказал Ларсен, — а также создавать виды того времени с помощью виртуальных эффектов в камере и светодиодных экранов за окном… Тогда у нас могли бы быть разные времена года, разные эпохи, разные автомобили того времени». За стеклами декораций, на гигантских LED-панелях, в реальном времени сменялись цифровые пейзажи Осло, создавая бесшовную, абсолютно достоверную иллюзию жизни. Дом обрел не только «глаза», но и «память», способную мгновенно переносить зрителя на десятилетия назад.

Внутри же разворачивалась настоящая археология семейного быта. Ларсен и его команда работали с архивными фотографиями из Норвежского цифрового музея, чтобы воссоздать дух каждого периода. «Моим главным подходом было создать что-то аутентичное и правдоподобное», — подчеркивал художник.

Каждое десятилетие обретало свой характер, становясь психологической картой, по которой двигались герои. Обстановка комнаты с умирающим дедом, относящаяся к концу XIX — началу XX века, дышала эклектикой: мебель из тёмного дерева, дамасские узоры, тюлевые занавески с цветочной вышивкой. 

В 1930-е, где юная бабушка Карин слушала пластинки, царили тёмные, узорчатые обои в духе югендстиля и тяжёлая резная мебель, создавая ощущение защищённого, но гнетущего мирка.

В детство Густава, в 1950-е, палитра светлела: появлялись нежные обои в стиле Svenskt Tenn, напольная радиола, а в гостиной могло стоять знаковое кресло «Эва» Бруно Матссона — символ послевоенного модернизма.

Затем, в 1960-е, когда тётушка Эдит пыталась заглушить горе вечеринками, в комнатах царил творческий хаос. “Мы видим, как они устраивали вечеринки в 60-е и использовали дом совсем по-другому, и я добавила много патины, много искусства, например, красочных картин, книг и стихов,” — отмечает Ларсен.

Ее жизнь прерывается, прежде чем Густав переезжает домой: он немедленно избавился от типичных шведских обоев в цветочек, срывает деревянные панели и перекрашивает всё белой краской. Это стало своего рода историей времени, от этих захламленных, обставленных узорами 30-х годов до нового начала в 80-х, когда семья Густава начинает жить в белом доме». В эти более поздние десятилетия в некоторых кадрах можно заметить кресла с металлическими трубами, вернувшиеся в моду в конце 80-х. 

В 1990-е и 2000-е годы дом густо обрастает семейными вещами и детскими игрушками; где-нибудь в углу мог притаиться анатомичный стул Varier Variable Balans, на кухне — культовая лампа Поуля Хеннингсена, а над журнальным столиком стоял торшер от братьев Кастильони.

Но сердцем драмы стала планировка. «Зрителям нужно понимать, как устроен дом, — объяснял Ларсен. — Так вы сможете увидеть, как менялся дом с 1918 года до наших дней. Фильм об отголосках и травмах, о том, что передается из поколения в поколение». На языке интерьера тут говорят раны и привязанности. Старая печная труба, по которой Нора в детстве подслушивала ссоры родителей; кресло, в котором её мать-терапевт принимала пациентов; стикер «Не забудь выключить плиту» на кухне — всё это, по словам сестры Агнес, обладает «сентиментальной ценностью». Ларсен показывал наслоение жизни: царапины, потертости, следы от картин на обоях. «Когда вы держите образец обоев, трудно представить всю комнату целиком. Таким образом, я мог показать готовый мир», — объясняет он свой метод цифрового моделирования пространства.

Именно поэтому финал «Сентиментальной ценности» обретает такую метафизическую силу. Когда Нора наконец принимает роль в фильме отца, камера вдруг отъезжает — и мы видим, что находимся не в реальном доме, а на студии, среди строительных лесов, синих экранов и бутафории. Этот приём — гениальное разоблачение иллюзии, напоминание о том, что и память, и кино, и попытки примирения — всегда акт реконструкции.

В этом доме-персонаже есть своя трагедия. Финальные кадры показывают дом после капитального ремонта, проведенного новыми владельцами. Но даже эта стерильная белизна не может окончательно стереть то, что было пережито. Дом остается немым, но чувствующим свидетелем — существом, которое, как и писала когда-то маленькая Нора, знает, каково это — быть и полным, и пустым, и помнить абсолютно всё.